Результаты проработок по тематике ПРО, проведенных в СССР до середины 1950-х годов, привели к выводу, что создание системы перехвата баллистических ракет, прикрывающей всю территорию страны, на основе доступных к тому времени технических решений, с одной стороны, и располагаемых экономических возможностей — с другой, нереально. Можно было говорить лишь об организации обороны отдельного района, в лучшем случае нескольких районов. Что, впрочем, тоже требовало колоссальных затрат, огромного и всестороннего производственного потенциала, высочайшего уровня разработок сразу по многим направлениям исследований и опытно-конструкторских работ. Неудивительно, что построить такие системы смогли только две мощнейшие мировые державы того времени — и то в конфигурациях, значительно меньших, чем первоначально планировалось.

Революция в военной области, в целом обусловленная общей научно-технической революцией второй половины ХХ века, создала новые виды оружия, отличающиеся невиданной, даже непредставимой ранее сложностью. Однако комплекс, решающий задачу обороны против МБР, выделяется и на их фоне. В его составе должны быть самые мощные и чувствительные локаторы, самые скоростные ракеты, самые производительные вычислительные машины, самые быстрые средства связи и управления. И каждая из этих составляющих, взятая отдельно, является полноценной и весьма «продвинутой» боевой системой, как минимум сопоставимой по сложности с другими, современными ей, системами оружия. Главное же, что, на наш взгляд, выделяло противоракетную оборону из ряда прочих высокотехнологичных классов вооружения 1960-х — 70-х годов — это несравненный, нигде более в те годы не достигнутый (и не востребованный!) уровень интеграции ее технических средств.

Все эти станции обнаружения и слежения, точного пеленга, вычислительные и командные узлы, стартовые позиции должны быть объединены быстродействующими, автоматизированными, безотказными линиями связи: как мы помним, боевой цикл системы перехвата БР, от обнаружения того, что надо распознать как цель, и до подрыва боевой части противоракеты, составляет всего несколько минут. И для «завязки» такой «сверхсистемы» и управления ею необходимо было создать чрезвычайно масштабный и исключительно сложный программно-алгоритмический комплекс, также вряд ли имевший в то время хотя бы отдаленные аналоги.

СИСТЕМА «А»

Не вызывает удивления, что первым объектом, которому предстояло получить защиту от МБР, стала Москва — основой применения стратегических наступательных сил США тогда была стратегия «массированного возмездия», содержанием которой были именно удары по крупнейшим городам Советского Союза. А практическую отработку технических решений будущей боевой системы было решено провести на полигонном комплексе, получившем название «экспериментальная система «А».

Собственно, полигона для этих целей еще тоже не было, и его строительство предписывалось Постановлением ЦК и Совмина от 18 августа 1956 года. Расположенный в пустынной местности около озера Балхаш и часто называемый поэтому Балхашским полигоном, в Договоре по ПРО 1972 года он получил название полигона Сарышаган.

Метод трех дальностей, положенный в основу будущей системы, предполагал одновременное измерение расстояний до цели тремя радиолокаторами точного наведения (РТН), расположенными в углах треугольника. По расчетам, такое построение обеспечивало точность измерений 5 м. РТНы боевой системы решили разместить на внешнем кольце уже построенной системы ПВО Москвы С-25, имеющем радиус 85 км. Таким же образом размещались РТНы экспериментальной системы «А». Стартовая позиция противоракет помещалась на удалении 50 км от центра защищаемой зоны, который рассматривался как точка падения атакующих головных частей.

Эскизный проект системы «А» был закончен в конце 1957 года (как уже говорилось в предыдущей статье, за несколько месяцев до этого экспериментальный локатор РЭ, развернутый на строящемся полигоне, впервые обнаружил баллистическую цель). Система должна была состоять из РЛС дальнего обнаружения, трех радиолокаторов точного наведения, РЛС визирования противоракет, станции передачи команд, командно-вычислительного центра, стартовой позиции противоракет и линий связи между всеми этими узлами.

В полигонной системе «А» первый контакт с целью обеспечивает РЛС дальнего обнаружения «Дунай-2», которая для этого осуществляет непрерывный обзор пространства в заданном секторе. Для прояснения проблем и уточнения подходов к созданию станции дальнего обнаружения для задач ПРО руководитель НИИ-108 А.И.Берг, как водится, сначала организовал научно-исследовательскую работу, руководителем которой назначил Владимира Пантелеймоновича Сосульникова, ставшего впоследствии Главным конструктором нескольких поколений всё более совершенных РЛС семейства «Дунай».

В процессе же упомянутой НИР был разработан и построен первенец этого семейства — макетный локатор непрерывного излучения «Дунай-1». Испытания его начались в окрестностях Москвы в конце 1955 года, и их результаты намного превзошли всё то, что было к тому времени достигнуто на самых лучших отечественных импульсных станциях.

После идейно-организационной борьбы с руководителем РАЛАН Минцем и его сторонниками, в 1956 году НИИ-108, имея положительные результаты по «Дунаю-1», получил задание на разработку проекта РЛС с дальностью обнаружения головных частей баллистических ракет1500 км.

Напомним, что Минц в то время отстаивал идею построения системы обнаружения и целеуказания в виде «заборов» вокруг защищаемого района, создаваемых станциями импульсного излучения метрового диапазона; а концепция Берга подразумевала наблюдение по секторам при помощи РСЛ непрерывного излучения с дециметровыми длинами волн. На Балхашском полигоне было решено строить обе системы: слишком велик был риск ошибочного выбора одной из них без натурных испытаний «пилотных» образцов.

«ТЕХНИКА НА ГРАНИ ФАНТАСТИКИ»

Чтобы представить себе масштаб задачи, приведём один пример из военной истории.

В 1906 году англичане построили новаторский линкор «Дредноут» — он нёс 10 пушек главного калибра 305 мм (12 дюймов) и совсем не имел вспомогательной артиллерии калибра 152 — 203 мм, малоценной при дальностях боя в 10 и более миль. Классическая и повсеместно распространенная тогда схема (в Российском Императорском флоте это называлось эскадренным броненосцем) состояла в наличии только 4 таких, или почти таких, пушек, при 8 — 20 вспомогательных орудиях. Новый корабль в бою на больших дистанциях получил кардинальное превосходство над одиночным соперником из состава любого флота в мире, что привело к тому, что имя «Дредноут» стало нарицательным: дредноутами стали называть все тяжелые артиллерийские корабли, построенные по схеме «all big gun» — «все пушки большие».

В 1909 году те же англичане заложили серию линкоров с пушками калибром 343 мм (13,5 дюйма), дававшими бронепробиваемость на 12% лучше, чем 12-дюймовки «Дредноута». И эти корабли были названы сверхдредноутами — настолько большое впечатление произвело увеличение на 1,5 дюйма калибра главной артиллерии по сравнению с устоявшимся за два десятилетия стандартом в 12 дюймов.

Вот хорошая иллюстрация к слову «революция», применяемому к характеру протекания процессов в науке и технике. Лишние полтора дюйма (одна восьмая от исходной величины) привели к появлению уважительной приставки «сверх». Это был период нормального постепенного прогресса.

А коллективу Сосульникова было предложено сделать РЛС с дальностью, почти в 4 раза (!) превышающей дальность лучшей в то время противосамолетной станции из системы «Даль» (400 км), проектировавшейся у С.А.Лавочкина. И это при том, что ГЧ МБР является в десятки раз менее заметной целью, чем самолет, и летит в несколько раз быстрее.

Однако ж новую РЛС не стали называть ни «сверхлокатор», ни «супер-Дунай».

У революции свои представления о темпах развития, своя эстетика; станцию назвали просто «Дунай-2». Точность измерений была задана: 1 км по дальности, 0,5° по угловым координатам.

6 августа 1958 года станция «Дунай-2» впервые обнаружила ракету Р-5, а 6 ноября был проведен весь цикл: обнаружение цели (тоже Р-5), сопровождение, измерение координат и выработка целеуказания локаторам точного наведения.

Все радиолокационные системы такого класса отличались, и сейчас отличаются, огромными размерами своих элементов и сооружений для их размещения. РЛС «Дунай-2» имела передающую антенну размерами 1508 м, приемную — 150 Х 25 м. Достигнутая максимальная дальность обнаружения составила 1200 км, точность по измерению дальности соответствовала заданной — 1 км.

«Дунай-2» проработал на полигоне до 1964 года, после чего на его строительной базе был размещен комплект аппаратуры другой станции аналогичного назначения.

Разработку радиолокатора точного наведения возглавил сам Кисунько. Главными соразработчиками стали институт Минца (передатчики) и ЦНИИАГ (привод антенны). РТН имел две антенны, диаметром 10 м и 4,6 м, которые закрывались полусферическими радиопрозрачными укрытиями надувного либо жесткого типа. 10-метровая антенна канала цели осуществляла обнаружение цели на основе данных, полученных от РЛС «Дунай-2», ее захват и автосопровождение. Захват целей, по которым работала полигонная система, происходил в среднем на дальности 700 км и осуществлялся вручную; сопровождением после захвата управляла ЭВМ. Меньшая антенна (канал изделия) предназначалась для сопровождения противоракеты, и при переходе к этапу точного наведения ПР, который длился всего 12 — 14 секунд, оператор уже полностью выводился из управления перехватом.

Для чего нужна станция визирования противоракеты (РСВПР)? Дело в том, что антенна канала изделия РТНа должна наблюдать за противоракетой на траектории ее сближения с целью. Значит, она должна «смотреть» довольно строго в направлении цели — ведь противоракета летит почти точно навстречу атакующей боеголовке. А стартовая позиция находится в стороне, и в первое время после пуска РТН не может «видеть» стартовавшую ПР. Кто-то должен ввести ее в узкий луч РТНа, и этим как раз занимается станция визирования. Кроме того, на ракету нужно передавать команды управления, чем занимается станция передачи команд (СПК), которую решили конструктивно объединить со станцией визирования. Всего совмещенный антенный пост имел 4 антенны диаметром от 0,9 до 2,5 м.

Управление работой всей системы «А» осуществлялось с главного командно-вычислительного пункта (ГКВП), оборудованного средствами связи для подачи команд расчетам локаторов и стартовой позиции и получения докладов от них; там же для общего отображения процесса боевой работы имелся ЦИС — центральный индикатор системы. Алгоритмическую интеграцию всех средств обеспечивала размещенная вместе с командным пунктом центральная вычислительная станция (ЦВС).

Основной ЭВМ, которая в реальном времени решала задачу перехвата, была М-40, созданная в Институте точной механики и вычислительной техники под руководством академика Сергея Алексеевича Лебедева. Технические характеристики этой машины у тех, кто понимает, вызовут огромное уважение к разработчикам алгоритмов и программистам 1950-х годов: производительность М-40 составляла 40 тысяч операций в секунду, объем оперативной памяти — 4 тысячи машинных слов (байтов), объем внешнего ЗУ (наверное, использовались магнитные барабаны) — 150 тысяч слов. И на эти более чем скромные возможности опирались программы, решавшие сложную комплексную задачу в условиях жесточайших временных ограничений. Помните: продолжительность этапа точного наведения — 12-14 секунд!

Вот что представляет собой эта задача. Захватив цель, РЛС «Дунай-2» непрерывно измеряет ее координаты и передает их в центральную вычислительную станцию. ЭВМ М-40, обработав координаты и приведя в необходимый формат, отправляет их на три РТНа. Последние захватывают цель на автосопровождение и выдают свои, уже точные, данные опять на М-40. Она, рассчитав прогноз движения цели, определяет параметры будущей траектории противоракеты (которая находится еще на стартовом сооружении), выдает команды по углам разворота антенн станции визирования, станции передачи команд и пусковых установок ПР и, в нужный момент — команду на пуск ПР. После пуска ракета захватывается станцией визирования; теперь ее надо ввести в луч РТНа. Для этого станция визирования ПР с большой частотой направляет координаты текущего местонахождения ПР в ту же ЭВМ М-40. ЭВМ, имея данные о ПР от станции визирования, и о цели — от трех РТНов, рассчитывает оптимальную траекторию движения противоракеты и через станцию передачи команд выдает на нее команды управления. Следуя этим командам, бортовая система управления противоракеты приводит ее в луч РТНа, то есть в точку начала точного наведения. Теперь уже РТНы, получив необходимые сведения от М-40, захватывают и сопровождают ПР. На этом этапе ЭВМ рассчитывает траекторию перехвата уже только по данным трех локаторов точного наведения, «видящих» и цель, и противоракету. Продолжая вырабатывать команды наведения, М-40 «ведет» ПР в расчетную точку встречи. Наконец, в этой точке выдает команду на подрыв боевой части.

Если учесть, что длительность всего процесса сопоставима со временем, которое обыкновенный человек затратит на чтение предыдущего абзаца, то можно себе представить, какой уровень мастерства и изобретательности понадобился разработчикам программно-алгоритмического обеспечения, чтобы создать требуемый программный комплекс на скудных ресурсах ЭВМ первого поколения.

Еще в центральной вычислительной станции имелась ЭВМ М-50, сделанная на базе М-40 и уже поддерживавшая операции с плавающей точкой, которая использовалась для обработки цифровой и аналоговой информации, записанной в ходе боевого цикла. Обе ЭВМ были связаны по межмашинному обмену, и, таким образом, уже представляли собой двухмашинный комплекс. Правда, «сетью ЭВМ» в современном понимании этот комплекс назвать нельзя, так как принципы и аппаратная реализация межмашинного обмена сильно отличались от распространенных сегодня сетевых технологий.

Компоненты системы «А» были удалены друг от друга на расстояния в десятки километров, и комплекс средств передачи данных между ними также был уникальными для нашей страны в то время. Он был разработан в ГСНИИ-244 Министерства промышленности средств связи. Его Главным конструктором стал Фрол Петрович Липсман.

Сочтя наиболее подходящим радиорелейный тип связи, разработчики должны были выполнить крайне жесткие требования: потерять можно было не более одного импульса на миллиард, а допуск на время передачи команды подрыва БЧ составлял три тысячных доли секунды. Инфраструктура передачи данных экспериментальной системы «А» состоял из 17 станций, каждая из которых включала здание для аппаратуры, мачту высотой от 50 до 80 метров с рупорно-параболическими антеннами, дизельную подстанцию и казарму для обслуживающего подразделения.

После приема в эксплуатацию средства связи системы «А» ни разу не стали причиной срыва ее работы.

ПО ТУ СТОРОНУ АТЛАНТИКИ

Надо сказать, что состав наземных средств первых американских полигонных противоракетных комплексов в чём-то был схож, а в чём-то отличался от того, что получилось у Кисунько и его соратников.

Создание первого из них, «Найк-Зевс», началось в 1957 году, комплексные испытания — в 1962-м. Интересно, что идеологом первой практической американской системы ПРО был главный конструктор фирмы «Белл телефон» Вальтер Дорнбергер — бывший начальник германского ракетного центра Пенемюнде. Да, американцы — очень сообразительный народ: они обеспечили себе неплохую фору во всей ракетной технике, озаботившись в 1945 году поиском и «эвакуацией» главных немецких ракетчиков и продуктов их творческих усилий.

Сравнивать с системой «А» в ее исходной конфигурации имеет смысл только этот «конкурирующий» комплекс, так как только его можно считать ее современником. Да и то с натяжкой: всё-таки наши начали комплексные испытания на два года раньше, чем американцы.

В схеме «Найк-Зевс» не применялся способ триангуляции, разработчики рассчитывали на получение достаточной точности при помощи одной РЛС. Основания для этого у них были. С одной стороны, радиолокационное дело было поставлено в США на широкую ногу; например, на всех крупных боевых кораблях к концу войны уже были не только РЛС обнаружения воздушных и надводных целей, но и стрельбовые локаторы для главной и зенитной артиллерии. На противолодочных самолетах с 1943 года в массовом порядке устанавливались радары, позволявшие на приличной дальности заметить перископ подводной лодки. С другой стороны, американцы с самого начала ориентировались на поражение боеголовки ядерным взрывом — тогда 5-метровая точность триангуляционного метода и ни к чему.

Так вот, цикл боевой работы «Найк-Зевс» открывала тоже РСЛ дальнего обнаружения, называлась она ZAR и имела дальность до 1600 км (наш «Дунай-2» — 1200 км). Целеуказание от нее поступало на станцию сопровождения цели TTR — как нам уже понятно, таких станций в «Найк-Зевс» было не три, а одна. И она является аналогом радиолокатора точного наведения системы «А» только наполовину, так как за целью она следит, а противоракету от начала и до конца ведет станция слежения за ракетой MTR; и она же передает команды на борт. Таким образом, MTR выполняет функции нашей совмещенной РСВПР/СПК плюс половину функций РТНа. Она начинает сопровождать цель с дальности 320 км (кисуньковский РТН — с 700 км).

В отличие от системы «А», в состав средств «Найк-Зевс» входил отдельный специальный локатор DR, призванный решать задачу распознавания истинной цели на фоне ложных. Видимо, сказалась временная разница: американцы начали свои изыскания в 1957 году, когда у Кисунько уже был разработан эскизный проект системы «А». В начальный период развития новой отрасли техники представления о ее возможностях развиваются очень быстро. В середине 1950-х, когда Кисунько приступил к противоракетной тематике, смыслом работы «баллистических ракетчиков» было создание ракеты, способной поднять и забросить достаточно далеко очень тяжелую атомную бомбу того времени. А конструкторы-атомщики вовсю трудились над тем, чтобы эта бомба не была такой тяжелой. У боевой ракеты просто не было ресурсов, чтобы поднять и боеголовку, и комплект ложных целей. Соответственно, «антиракетчики» о них особо и не задумывались.

А через пару лет работа по оснащению БР ложными целями уже шла по обе стороны океана, и американцы учли это обстоятельство. Но эскизный проект системы «А» уже был утвержден, вышло правительственное постановление, да и вообще надо было скорее начинать — в той технике, которую предстояло построить для первой полигонной системы ПРО, и так было заложено много «прорывных» решений, которые пора было проверить в реальных условиях. Кроме того, вопрос селекции боевого блока в условиях применения ложных целей и наличия естественных и искусственных помех совсем не обязательно решать посредством введения в состав комплекса специальной РЛС — что и продемонстрировал дальнейший ход событий.

СОПЕРНИКИ

Для полноты картины стоит сказать, что та конфигурация экспериментальной системы «А», которую строил Кисунько, на протяжении нескольких лет оставалась не окончательной.

Конкурентом Георгия Васильевича был академик Минц, который предлагал свой вариант комплекта радиолокационных станций для системы «А».

Его проект назывался «центральным вариантом ПРО города Москвы». Вместо дециметрового «Дуная» у Минца была станция ЦСО-П — центральная станция обнаружения, предварительная — с излучением в двухметровом диапазоне. Размеры ее были столь же впечатляющими, как и у «Дуная-2». Антенна была одна, приемо-передающая, зато длина ее составляла 250 метров при высоте 15 метров. Аналогом РТНа была ЦСС-30 — центральная станция сопровождения, длина волны 30 сантиметров. ЦСС имел полноповоротную антенну диаметром 30 метров. Вычислительная машина М-4 была создана в ИНЭУМе под руководством Михаила Александровича Карцева.

Однако, работу по ЦСС-30 в 1960 году свернули, ограничившись испытаниями антенной системы. А ЦСО-П была построена на Балхашском полигоне. В октябре 1960 года она впервые засекла самолет, а в сентябре 1961-го — осуществила проводку баллистической цели. Заключение по ее автономным испытаниям было положительным, но… К этому времени «Дунай-2» полноценно работал в комплексе со всей системой «А», шла разработка «Дуная-3» для боевой системы ПРО.

Для резкого изменения идеологии и состава системы не было оснований, и в целом проект Минца был отклонен. «В целом» — значит как проект «центральной ПРО г. Москвы». Что же касается станции ЦСО-П, то она «обрела себя» на соседнем поприще, став основой для разработки нескольких типов РЛС для систем предупреждения о ракетном нападении и контроля космического пространства.

Однако вернемся к реализованному варианту системы «А».

Поражение целей в ней — как, впрочем, и в «Найк-Зевс», осуществлялось ракетами одного типа. У американцев название ракеты совпадало с названием системы — точнее, противоракета «Найк-Зевс» и дала свое имя всей системе; наша ракета называлась В-1000. Здесь «В» является традиционной тогда литерой для зенитных ракет, а цифра «1000» обозначала скорость (в метрах в секунду), которой она должна была достичь. Создавалась она под руководством Главного конструктора Петра Дмитриевича Грушина.

Опять несколько слов о сложности задачи. Единственной серийной зенитной (противосамолетной) ракетой большой по тем временам дальности была ЗУР В-300 комплекса С-25 — по обозначению разработчика, КБ Семена Алексеевича Лавочкина, «изделие 205» и его модификация «207». Эти машины предназначались для работы по целям, имеющим скорость 1000 км/ч, на высотах 20 — 25 км и дальности до 30 км. То есть для перехвата высотных дозвуковых целей — реактивных бомбардировщиков 1-го поколения.

Следующую массовую ЗУР разрабатывал Грушин. Она должна была уметь сбивать сверхзвуковые самолеты всех классов, так что при тех же примерно дальности и высотности была значительно более скоростной. Это была В-750 всемирно знаменитого комплекса С-75, первые же ее модификации более чем втрое превосходили скорость звука. Как раз, закончив в конце 1956 года заводские испытания В-750, Грушин приступил к работе над В-1000.

Казалось бы, не такой уж это большой шаг — увеличить скорость с 750 м/с у уже испытанной В-750 до 1000 м/с у новой ракеты. Но, во-первых, 750 и 1000 м/с — это средние скорости полета. Максимальные же значительно выше, мы уже говорили, что максимальная скорость В-750 соответствовала числу М=3,1, на большой высоте это уже в районе 900 м/с. Значительно быстрее, чем 1000 м/с, двигалась на завершающих этапах полета и В-1000: так, 31 августа 1958 года, во время первого пуска в комплекте со штатным ускорителем, ракета впервые достигла скорости полета 1500 м/с.

Во-вторых… «Во-вторых» сразу много. При сравнимой с В-750 заданной высоте перехвата в 23 — 28 км, требовалась его дальность 60 км, то есть вдвое больше, чем у В-750. Далее, вес БЧ у В-750М составлял 130 кг, а для В-1000 был установлен в 500 кг. В результате ракета получилась почти втрое тяжелее — 8785 кг против 2300 кг. Наконец, ужесточились требования к бортовой системе управления: надо было обеспечить время готовности противоракеты к пуску 30 секунд, тогда как для зенитных «предшественниц» допускалось 2-3 минуты.

Этого можно было добиться, только создав аппаратуру нового поколения, на полупроводниковых приборах и интегральных схемах вместо вакуумных ламп. Что-то подходящее уже выпускалось, но очень многое надо было разрабатывать заново.

БОЕВАЯ ЧАСТЬ

Здесь, как и во многих других аспектах противоракетной тематики, поначалу было очень много неясностей. Сразу ясно было одно: задача вывода из строя головной части баллистической ракеты сложнее, чем задача «ЗУРовской» БЧ — поражение самолета. Самолет большой, сделан из тонкого алюминия, весь наполнен электрикой, электроникой, гидравликой, двигателями, топливной системой, летчиками, тягами, качалками и бустерами системы управления… В него гарантированно попадут несколько достаточно крупных осколков даже при промахе в два-три десятка метров, что-нибудь да повредят, он и упадет — что и требовалось доказать.

Но даже пробить корпус ГЧ — а это тоже не так просто, он маленький и довольно толстый — мало. Надо гарантированно вывести из строя ядерный заряд.

Так что опять начали с опытов. По боевым частям (конечно, без ядерного боезаряда) стреляли кумулятивной струей; на Семипалатинском полигоне испытывали воздействие ударной волны и светового излучения ядерного взрыва; взрывали многотонный заряд тротила. Даже сверлили в головных частях ракет Р-5 отверстия и запускали: проверить, не проникнет ли в дырки, сжигая всё на своем пути, раскаленный воздух, обтекающий падающую ГЧ. Кое-что поняли, но далеко не всё. Во всяком случае, для противоракеты В-1000 была принята боевая часть с неядерным снаряжением.

Здесь тоже были варианты. Успех же пришел к конструкции Константина Исааковича Козорезова. Идея строилась на том, что поражающие элементы должны пробить корпус ГЧ (до 10 мм металла плюс до 150 мм теплоизолирующего покрытия) и вызвать подрыв одного или нескольких зарядов гексогена (или чего-то подобного). При штатной работе аппаратуры боеголовки эти заряды подрываются системой управления строго синхронно, с точностью до микросекунд, сдвигая и сдавливая фрагменты делящегося вещества, что и приводит к атомному или термоядерному взрыву. Если заряды-инициаторы сработают частично или хотя бы несинхронно, то ядерного взрыва не будет.

Поражающим элементом БЧ Козорезова стал маленький шарик. Но не монолитный. Сверху у него была оболочка, достаточно твердая для того, чтобы пробить корпус ГЧ. Под оболочкой находился заряд ВВ, а в нем — центральный высокопрочный шарик. Взрываясь внутри уже пробитой вражеской БЧ, заряд разгонял центральный шарик, который и должен был с высокой вероятностью вызвать детонацию одного из инициирующих зарядов взрывателя ядерной боеголовки.

Козорезовская БЧ содержала 15, позже 16 тысяч таких шариков, что при установленном заданием промахе обеспечивало, по расчетам, попадание в цель только одного или двух шариков. Собственно, последнее обстоятельство и обусловило столь сложную конструкцию поражающего элемента.

Противоракета В-1000 была двухступенчатой, имела общую длину 14,5 м. Первая ступень оснащалась ЖРД с тягой 10,5 т, второю являлся твердотопливный ускоритель с тягой 200 т и временем работы 3 — 4,5 сек. Летные испытания ракеты начались осенью 1959 года, первый (неудачный) пуск в составе комплекса провели 12 мая 1960-го. В ходе пуска 24 ноября того же года — это был 20-й пуск «в замкнутом контуре», то есть при полномасштабном функционировании всех средств системы «А» — впервые был зафиксирован промах в 21 метр, что означало, что атакуемая ГЧ оказалась в зоне поражения противоракеты.

Для того, чтобы закончить описание технических средств полигонной системы «А», осталось сравнить данные В-1000 с характеристиками ее современницы «Найк-Зевс». Последняя разрабатывалась на базе ЗУР «Найк-Геркулес» с дальностью 140 км, высотностью 50 км и максимальной скоростью М=3,35. Такая добротная основа позволила сделать ракету с очень большими возможностями: дальность до 320 км, досягаемость по высоте — до 150 км, скорость — до М>4. Испытания «Зевса» начались в 1960-м, а первым успешным был признан «как бы ядерный» перехват «Атласа» 19 июня 1962 года.

Так что, хотя В-1000 стала летать несколько раньше, приходится признать, что кооперации, возглавляемой отставным генералом вермахта Дорнбергером, раньше нас удалось сделать полноценную антиракету дальнего перехвата.

Однако ж, не всё так плохо. Надо помнить, что «Найк-Зевс» оснащался термоядерным боезарядом, мощность которого начиналась с приставки «мега». Если кто хочет защищать такими зарядами свои города, то их надо взрывать очень-очень высоко и как можно дальше от обороняемого объекта. А во времена «Зевса» создатели американской ПРО еще имели в виду защиту городов; предпочтение базам МБР было отдано позже. Их антиракета в то время и не могла быть другой.

А наш товарищ Козорезов сконструировал такую боевую часть для противоракеты, которая, мало того что сама не ядерная, еще и «заточена» специально для того, чтобы предотвратить «штатный» ядерный взрыв атакуемой ГЧ. Что делает перехват на высоте 25 км если и не совсем незаметным для охраняемого объекта, то хотя бы допустимым в рассуждении предотвращения неизмеримо большего зла.

Так что вполне корректно считать, что результаты были достигнуты равноценные: обе системы, по идее, могли уничтожить боеголовку противника «в известной степени безопасно» для людей и сооружений на территории объекта обороны.

«В известной степени» — потому, что негативные последствия все-таки дает каждый из вариантов. Как рассказывают участники событий, после высотных ядерных взрывов весьма малой мощности, произведенных над Балхашским полигоном (ниже в этой статье рассказано, зачем это делалось), в степи можно было видеть слепых сайгаков. С другой стороны, при механическом разрушении боевого блока поражающими элементами неядерной БЧ противоракеты существует опасность высыпания делящегося материала и, следовательно, радиоактивного заражения местности. Что и говорить, непростой выбор…

ПЕРВЫЕ ИСПЫТАНИЯ

Как известно, первый настоящий перехват баллистической цели, с настоящим поражением боеголовки ракеты Р-12, произошел 4 марта 1961 года. Рубеж перехвата: дальность от стартовой позиции противоракет 60 км, высота 25 км. Промах составил 32 метра. Поражающий элемент (может быть, два) попал в ГЧ и сработал в точном соответствии с замыслом своего создателя. От столкновения его заряд сдетонировал, пробив корпус ГЧ, и забросил через пробоину карбид-вольфрамовый внутренний шарик. Разрушенная ГЧ частями упала на расстоянии нескольких километров от расчетной конечной точки ее траектории.

Этот перехват был первым в мире, более чем на год опередив сопоставимое (а если точнее, сопоставляемое) достижение Соединенных Штатов. Оба перехвата — и советский мартовский 1961 года, и американский июньский 1962-го — были натурными. А только более натурным был всё же наш. Не в том даже смысле, что он был более ювелирным — для «Найк-Зевса» пролет в 1 км от цели считался попаданием. Но у Кисунько реальная ГЧ-цель реально развалилась на куски, что было зафиксировано сначала кинофоторегистрацией, а потом прямым осмотром упавших обломков. Аналогичного испытания со взрывом термоядерной боевой части противоракеты и последующим изучением его воздействия на перехваченную «голову» «Атласа» или «Титана», насколько известно автору, с «Зевсом» не проводилось. А советские испытания в Семипалатинске, как уже говорилось, не привели к однозначным выводам. Так что повод для сомнений остается.

Теперь же я выскажу своё частное мнение. Событие 4 марта 1961 года, безусловно и несравнимо уступая по человеческой значимости событию 12 апреля того же года, с точки зрения технической, пожалуй, не только не уступает последнему, но и превосходит его.

Экспериментальная система «А» создавалась не как самоцель. Ее конечной задачей было обеспечение достаточной и достоверной информации для принятия решения об облике боевой системы ПРО. Спектр этой информации был исключительно широк. Надо было подтвердить на практике самую возможность перехвата баллистических ракет; обосновать принципы построения системы, способной это делать, и определить конкретный состав технических средств; отработать прототипы, либо прообразы, этих средств, и сформировать требования к соответствующим штатным средствам боевой системы. Надо было определить пределы возможностей системы с учетом особенностей ее функционирования и развитием средств нападения противника и, в конечном итоге, понять, какие требования можно предъявить к будущей боевой системе противоракетной обороны.

Так что первый перехват, став важнейшим событием в истории системы «А», отнюдь не означал свёртывания работ на ней.

Одним из вопросов, вызывавших большую тревогу, была способность локаторов выполнять свои функции в условиях высотных ядерных взрывов. Происхождение этих взрывов могло быть различным. Противник мог ввести в конструкцию своих боеголовок схемы, вызывающие взрыв ядерного заряда при любом непредусмотренном воздействии на БЧ (в минном деле это называется «элемент неизвлекаемости», и во времена СОИ, когда разговоры о противоракетной обороне стали достоянием широкой общественности, такие БЧ получили название «недотроги»). Он мог также специально произвести несколько высотных взрывов в процессе ракетной атаки, непосредственно перед массовым запуском ракет по намеченным целям. Да и вероятность перехода к ядерной начинке своих противоракет была весьма высокой. Еще в 1959 году в СССР приступили к разработке «специальной» боевой части для противоракет.

Схема испытаний по этой проблеме выглядела так: запускалась пара ракет Р-12, с небольшим интервалом между стартами. Первая ракета несла небольшой (1,2 кт) ядерный заряд, а вторую надо было обнаружить. Подрывы намечались на высотах 300, 150 и 80 км. Противоракеты не запускались, важно было понять, сработают ли РТНы.

Испытания проводились осенью 1961 года, и их результаты, не похоронив надежду на возможность обороны от баллистических ракет, всё же показали, что в условиях даже маломощных ядерных взрывов на больших высотах возможности работы противоракетной системы по количеству и временному графику стартов противоракет оказываются ограниченными. Настолько ограниченными, что оборона от быстротечного удара большим числом баллистических ракет становится невозможной.

Не в этом ли одна из причин того, что единственный боевой комплекс системы «Сейфгард», введенный в строй в 1974 году на ракетной базе Гранд_Форкс, был уже через несколько месяцев снят с боевого дежурства?

Как бы то ни было, результаты этих испытаний дали очень значимый материал для обдумывания всех последующих проектов противоракетных, да и некоторых других, систем.

Еще одна проблема — ложные цели (ЛЦ). Работы по их созданию начались у нас в конце 1950-х годов, и до экспериментальных проверок дело дошло в 1961 — 1962-м — как раз к тому времени, когда система «А» была доведена до стадии достаточно надежного функционирования. Естественно, испытания были совместными.

Легкие ЛЦ не создавали трудностей для радаров системы «А» — они начинали отставать от ГЧ на высоте 150 — 120 км (надувные отражатели) или 100 — 80 км (проволочные диполи), а «А» осуществляла перехват на высотах до 25 км. Для повышения эффективности маскировки при помощи тяжелых ЛЦ головные части покрывались радиопоглощающим материалом, но в атмосфере он обгорал, делая задачу селекции не то чтобы легкой, но в принципе выполнимой. Ведь тяжелая ЛЦ, чтобы не отставать от ГЧ из-за сопротивления атмосферы, должна иметь обтекаемую форму; она не может быть сравнима по размерам с боевым блоком и, таким образом, имеет значительно меньшую отражающую поверхность — что и является критерием для выделения таких ЛЦ.

Даже испытания экспериментального образца активной ЛЦ закончились победой системы «А». Эта цель, относясь к классу тяжелых, несла генератор шумовых помех, работающий в полосе частот радиолокатора точного наведения. На заключительном участке траектории она летела в отдалении от защищаемой ГЧ, и в ответ на зондирующий импульс РТНа выдавала порцию помехи. Для борьбы с таким противником в программу работы РТНа было введено излучение коротких провоцирующих импульсов. Генератор срабатывал, создавая на экране локатора всплеск помехи в стороне от отметки истинной цели.

Но это были первые, даже не опытные, а экспериментальные образцы. Как бы благополучно для «А» ни закончилось первое столкновение с ними (а оно закончилось всё же не совсем благополучно), стало ясно, что следующие поколения ложных целей станут серьезнейшей проблемой для любой системы перехвата на конечном участке траектории МБР.

Созданная для системы «А» противоракета В-1000 в 1959 — 62 годах модифицировалась для проведения различных экспериментов. Один из вариантов использовался для испытаний тепловых головок самонаведения — была у Кисунько и такая задумка. При том же весе эта ракета имела скорость до 2 750 м/с и рабочую высоту до 40 км. А трехступенчатая модификация с новым маршевым двигателем, с помощью которой, кроме прочего, испытывалась бортовая аппаратура противоракеты следующего поколения, достигала уже высоты 460 км.

Продолжались также работы по совершенствованию неядерной боевой части. Козорезов перешел на другую работу, и это направление возглавил Александр Васильевич Воронов из НИИ-6 (НИИ химии и механики). БЧ Козорезова создавала однородное дискообразное поле поражающих элементов, вследствие чего из 16 тысяч шариков в цель попадали лишь несколько штук. Вследствие этого вероятность вывода из строя взрывателя ядерного заряда была далеко не стопроцентной. Нужна была БЧ направленного действия. Воронов последовательно разработал два варианта, каждый раз всё более сложной конструкции. Но и концентрация поражающих элементов в нужном направлении каждый раз увеличивалась. Тем не менее в 1969 году все работы с обычным взрывчатым веществом были остановлены.

Вероятно, немалую роль в принятии такого решения сыграло подведение общих итогов испытаний экспериментальной системы «А». Всего в их ходе было произведено более ста пусков противоракет В-1000, правда, из них лишь небольшая часть — на реальный перехват. Перехватов же было осуществлено 11, при этом, по самым «оптимистическим» подсчетам, вероятность поражения составила 0,97. Мало того, что не был достигнут показатель технического задания — 0,99; расчеты «независимого эксперта» дали цифру 0,7.

Это означало, что при создании боевого комплекса на основе данных, полученных при испытаниях системы «А», принципы последней должны быть серьезно откорректированы.
 

Экспериментальная система «А» выполнила задачи, ради которых она создавалась. Перехваты баллистических боеголовок – самых сложных рукотворных целей из всех известных тогда, да, пожалуй, и сейчас – были осуществлены практически.

Было наглядно показано, что единственный реальный вариант системы ПРО при имеющихся технических возможностях – это система перехвата на конечном участке, все основные средства которой базируются на земле. Проекты систем ПРО на базе орбитальных противоракетных платформ, типа дорнбернгеровского «Бэмби» середины пятидесятых, оставались пока фантастикой – пусть даже и вполне научной.

ЧТО ТАКОЕ А-35

Экспериментальная система «А» подтвердила не более чем качественный состав технических средств, необходимых для поражения простой баллистической цели. Теперь надо было решать количественные вопросы: какие именно объекты должна защищать боевая система, и от чего именно. После этого можно было определять программы выпуска аппаратуры и техники, объемы строительных работ, прикидывать порядок эксплуатации и, в конечном итоге, планировать затраты и сроки.

Военные выдали Кисунько «Плановое задание», в соответствии с которым надо было создать многоканальную систему с противоракетами в ядерном снаряжении, которая должна была обеспечить перехват на высоте и дальности 350 км нескольких моноблочных ракет «Титан»-2 и «Минитмен»-2, летящих с разных направлений, с вероятностью 0,995.

Боевой части с обычным взрывчатым вещёством всё-таки не поверили. Решили, что сбивать надо ядерным взрывом, но зато на большой, практически заатмосферной высоте. Впрочем, Кисунько и сам понимал «зыбкость» неядерного варианта, и именно по его указаниям была разработана «специальная» боевая часть для противоракеты В-1000.

В конце 1959 года был закончен первый аванпроект боевой системы А-35. Под словом «система» здесь подразумевается комплект локаторов, стартовых позиций и других средств для обороны одной локальной зоны. Естественно, первую конкретную географическую конфигурацию стали прорабатывать для района Москвы. В дальнейшем имелось в виду создать подобные зоны вокруг других важных центров на всей территории страны.

Что же должен был представлять собой «единичный комплект» системы А-35?

В его состав включались главный и запасной командно-вычислительные центры и стрельбовые комплексы, распределенные по Подмосковью. К этому времени архитектура системы была несколько изменена. Если в экспериментальной системе «А» радиолокатор точного наведения (РТН) следил и за целью, и за ракетой, то для боевой системы предусматривались отдельные станции: радиолокатор канала цели РКЦ-35 и радиолокатора канала изделия РКИ-35. Подсистема наведения одного стрельбового комплекса должна была состоять из четыре разнесенных РКЦ-35, возле каждого из которых располагались по два РКИ-35 (это был период, когда Кисунько счел необходимым «подкрепить» свою триангуляционную схему четвертым узлом наведения). Для поражения одной цели планировалось пускать четыре противоракеты – две на головную часть и две на корпус последней ступени. Ещё четыре ПР должны были находиться в резерве; только таким образом можно было рассчитывать на заданную надежность поражения. Итого: один стрельбовой комплекс из четырех РКЦ-35 и восьми РКИ-35 обеспечивал поражение одной двухэлементной баллистической цели в одном боевом цикле.

Это один стрельбовой комплекс. А потребное количество таких комплексов вокруг Москвы разработчики на протяжении 1959 – 63 годов оценивали по-разному: от 16 до 48! Сложность задачи опять приводила к каким-то «можаровским», заоблачным результатам. (Георгий Миронович Можаровский, руководитель проектной группы, давшей первые количественные оценки состава системы противоракетной обороны отдельной территориальной зоны. – См. «Спецназ Росси»и, ноябрь 2005 года).

Если ещё добавить к этому, что просматривали, например, вариант прикрытия средствами А-35 четырнадцати крупнейших городов Союза…

Впрочем, можно вспомнить американские планы, составлявшиеся на несколько лет позже: масштабы развертывания «Сентинел» в 1967 году варьировались от 1000 до 4000 пусковых установок, а максимальный вариант «Сейфгарда» (тоже «ограниченной системы») в 1969 году подразумевал строительство 12 комплексов (1200 противоракет) к началу 1980-х годов. У наших при минимальном числе стрельбовых комплексов получалось 14 х 16 х 8 = 1792 ракеты. Вполне сравнимо.

Правда, кроме противоракет, в каждом комплексе было фиксированное, и немалое, число обслуживающих стрельбу РЛС. Даже при 16 комплексах вокруг Москвы их требовалось 192. Военный совет войск ПВО счел такие цифры нереальными.

Кисунько приказал проверить возможность поражения цели одним РТНом – без триангуляции. Был построен новый боевой алгоритм и его «обкатка» на ЭВМ дала примерно те же результаты, что при методе трех дальностей. Надо полагать, что это стало возможным в результате накопления опыта создания всё более совершенных алгоритмов цифровой обработки радиолокационных сигналов. В одном из пусков на системе «А» была проведена проверка одностанционного метода и он получил право на жизнь.

Проект был доработан, и в июне 1961 года было принято решение о начале серийного производства средств системы А-35.

Количество перехватываемых МБР, после долгих споров, было конкретизировано – 18 штук. В качестве средства дальнего обнаружения утвердили РЛС «Дунай-3» В.П. Сосульникова. А 22 января 1962 года военные завершили формирование управления по контролю за строительно-монтажными работами на объектах системы А-35 и этот день принято считать днем рождения противоракетной обороны. Строительство объектов под Москвой началось в октябре 1962 года.

Система дальнего обнаружения АО-35 должна была обнаруживать межконтинентальные ракеты на дальности 3000 км с вероятностью 0,95. Станция должна была сопровождать до 18 «трехчленных» целей: боеголовка, последняя ступень и сброшенный головной обтекатель. Точность данных, передаваемых на стрельбовые локаторы – 0,25 градуса по углам и 0,25 км по дальности. Частота ложных тревог – не более одной в сутки.

Как уже говорилось, систему дальнего обнаружения решили делать на основе станции «Дунай-3». Из соображений системной оптимизации решено было строить не одну сверхбольшую станцию со сверхмощным излучением, а систему из 24 секторных станций, расположив их по три в восьми радиолокационных узлах вокруг Москвы. Станции получались с умеренными габаритно-мощностными параметрами и вдобавок все вместе обеспечивали двойное радиолокационное поле. Но и эти «умеренные» станции были велики: так, приемная антенна «Дуная-3», построенного потом в Кубинке, имела вид шалаша высотой 128 м, размер собственно рабочего полотна – 100 х 100 м. Остальные сооружения были столь же впечатляющими.

На «Дунае-3» был реализован полностью автоматизированный процесс захвата и сопровождения целей. Алгоритм долго совершенствовался, и в конце концов операторы только следили за индикатором, на котором разными цветами высвечивались трассы спутников, ракет, воздушных целей и отражения от местных предметов.

Радиолокатор канала цели РКЦ-35, чтобы работать по парной цели, был выполнен двухканальным, его основная антенна зеркального типа имела диаметр 18 м и защищалась радиопрозрачным укрытием. Дальность обнаружения составляла 1500 км.

Радиолокатор канала изделия РКИ-35 был одноканальным (вел одну ПР), но зато имел две антенны – одна, 7-метровая, формировала узкий луч для сопровождения противоракеты на траектории перехвата, а вторая, диаметром около 1,5 м, – широкий луч для вывода стартовавшей ракеты на эту траекторию. Таким образом, функции РКЦ были расширены введением в их перечень задач, выполнявшихся в системе «А» специальной станцией визирования противоракеты – РСВПР.

За годы, прошедшие со времени проектирования экспериментальной системы «А», вычислительная техника сделала огромный шаг вперед. Она вступила в период своего второго поколения – на твердотельных дискретных полупроводниковых элементах. Следствий из этого было много.

Во-первых, многократно выросла надежность каждой отдельной ЭВМ. Во-вторых, возросла производительность – машины стрельбового комплекса А-35 выполняли уже 500 тысяч операций в секунду, а емкость их оперативной памяти составляла 32 К 48-разрядных слов (интересно сравнить с данными ЭВМ М-40 системы «А» в статье в декабрьском номере 2005 года). Снизилось энергопотребление (а значит, требования к технологической системе кондиционирования), улучшилась контроле- и ремонтопригодность. Резко уменьшились габариты ЭВМ.

В результате на умеренных площадях можно было разместить многомашинные системы из надежных и быстродействующих (конечно, сравнительно) ЭВМ. Комплект стрельбового комплекса состоял из восьми основных машин и двух машин горячего резерва. Из основных машин шесть обсчитывали траекторные данные, а две остальных занимались целераспределением и управлением стрельбой.

«САТУРН» И «ТАРАН»: НЕСОСТОЯВШИЕСЯ АЛЬТЕРНАТИВЫ

Первостепенной задачей системы А-35 с самого начала была оборона столицы от межконтинентальных ракет наземного базирования. По сути дела – объектовая оборона от МБР. Но жизнь, как это всегда бывает, не замедлила сформировать и другие угрозы. В 1958 году заявило о себе новое оружие, которое через два десятка лет стали называть евростратегическим. Соединенные Штаты приступили к развертыванию своих «Торов» и «Юпитеров» – ракет с дальностью около 3000 км – на базах в Британии, Италии и Турции. Уже в январе 1958 года вышло Постановление Совмина, инициировавшее создание системы обороны от таких ракет. Работа была поручена НИИ-648 (впоследствии – НИИ точных приборов), которым руководил Николай Иванович Белов.

Система, получившая название «Сатурн», строилась на сочетании наведения с земли с самонаведением на конечном участке: все радиолокационные средства работали в режиме непрерывного излучения. В 1958 и 1959 годах были разработаны макеты многих основных узлов системы, их испытали в лабораторных и частично в полевых условиях. На основе полученных результатов в конце 1959 года был одобрен аванпроект, а в 1960-м разработан эскизный проект.

Параллельно в КБ-1 патриарх советской ПВО Александр Андреевич Расплетин разворачивал работу по универсальной противоракетно-противосамолетной системе обороны Московского промышленного района. Исследовался и мобильный вариант системы под названием «Призма» – для ПРО-ПВО войск. В 1961 году материалы НИИ-648 по «Сатурну» были переданы в КБ-1, и направление работ Расплетина решением ВПК было определено как создание системы мобильных средств борьбы с перспективными аэродинамическими целями (они тогда порой назывались ультразвуковыми летательными аппаратами) и баллистическими ракетами среднего радиуса действия. Систему назвали по-ПВОшному: С-225.

Просто к слову: обратите внимание, здесь речь идет о том, что во времена Клинтона и Буша-младшего стали называть «нестратегической системой ПРО театра военных действий». Я, конечно, понимаю, что Россия не является родиной слонов, но всё же это интересно. Кстати, может быть, такая планка, поставленная в 1961 году, привела к тому, что в 1970-х у нас появился С-300…

Перспективным проектом С-225 заинтересовался очень активный в те годы Владимир Михайлович Челомей. Он тогда пропагандировал свой противоракетный проект «Таран», обещая воплотить в нем сравнительно недорогую систему защиты территории СССР от массированного удара МБР. Надо сказать, что А-35 сильно раздражала высшее руководство: при ее громадной стоимости разработчики твердо заявляли, что она не сможет отразить массированное ракетное нападение. А «Таран» за это брался. Правда, при единственном сценарии атаки.

В своем проекте Челомей собирался в качестве противоракеты использовать стратегическую МБР среднего класса УР-100 (8К84) своей разработки. Предполагалось, что нападающие МБР летят по оптимальной траектории, то есть через Северный полюс, причем все одновременно достигают зоны обнаружения системы «Таран». Там их встречают РЛС дальнего обнаружения, созданные как развитие станции ЦСО-П Минца, расположенные для этого в Заполярье. Данные целеуказания передаются на станции обнаружения и сопровождения (на базе опять-таки минцевской ЦСО-С), удаленные от Москвы на 500 км, которые обеспечивают наведение противоракет УР-100. Последние поражают атакующие ГЧ своими боезарядами 10-мегатонной мощности. Все это происходит над северными границами СССР, а значит, не приносит особого вреда.

Может быть, при соблюдении упомянутого – довольно маловероятного – начального условия такое решение и привело бы к относительно приемлемому результату. Однако, что делать с вражескими ракетами, которые полетят не через полюс? С повторно-групповой атакой? Наконец, с ракетами подводных лодок? Ракетами средней дальности, стартующими из Европы?

Поэтому Челомей проявлял такой интерес к С-225. В 1962 году он предложил проект расширенного «Тарана», включавший С-225 в качестве второго, ближнего эшелона. Весь конец 1962 года предложение рассматривала комиссия Минрадиопрома и так и не смогла прийти к единому мнению. Но Челомей имел мощную поддержку в самых верхах, и 4 мая 1963 года вышло Постановление о создании системы противоракетной обороны страны (!), главным конструктором назначался Владимир Михайлович. А финансирование А-35 в июне было прекращено, строители стали разъезжаться с объектов.

Уже на стадии эскизного проектирования «Тарана» стало ясно, что дешевой системы не получится. Доведение секторных станций Минца до требуемого уровня характеристик в части дальности, широты зоны обзора и помехозащищенности оказалось не небольшим усовершенствованием, а очень серьезной модификацией. Хорошая межконтинентальная ракета 8К84, конечно, могла поднять на пару сотен километров термоядерный заряд в 10 Мт, но ни она сама, ни какие-то ее варианты в принципе не могли стать противоракетой – это понял и сам Челомей. Если добавить сюда размах задумки – ПРО целой страны, да ещё такой, как СССР! – то масштаб работ вырисовывался просто беспрецедентный.

Октябрьский 1964 года Пленум ЦК освободил Н.С.Хрущева от занимаемых должностей, и для Владимира Челомея наступило время «реакции». Вероятно, даже чрезмерной. Этот человек выдвинул множество смелых, порой более чем смелых проектов. Но ведь некоторые из них он воплотил в реальность! Можно вспомнить хотя бы его революционную морскую ракету П-5 с раскладывающимися крыльями. Фактически благодаря ему ВМФ СССР многие годы был единственным флотом в мире, имевшим на вооружении действительно боеспособные крылатые ракеты, которые к тому же можно было запускать с погруженных подводных лодок.

Но теперь у Челомея отняли даже разработку тяжелой МБР УР-200, вместо которой пошла янгелевская Р-36. Однако конец «Тарана» не означал прекращения работ по С-225.

С-225 И ЕЕ НАСЛЕДИЕ

Хотя С-225 как комплектная боевая система так никогда и не была создана, мы не можем обойтись без изложения истории и результатов ее разработки.

Тому есть несколько причин. Во-первых, первые опытные комплекты этой системы были доведены до высоких степеней технической готовности, что интересно само по себе. Во-вторых, многие решения, реализованные в ее элементах, были пионерскими для нашей промышленности, а отдельные достижения – просто уникальными на мировом уровне. В-третьих, большая часть изготовленной и отработанной для С-225 техники впоследствии долго и успешно применялась на полигонах в качестве инфраструктуры для испытаний «смежных» систем вооружения. Наконец, в-четвертых, кое-что из С-225 прямо вошло и по сей день находится в составе системы ПРО Москвы А-135.

Радиолокационная станция наведения системы С-225 (РСН-225) впервые в стране была построена на базе фазированной антенной решетки (ФАР). Станция, подобно РТНу экспериментальной системы «А», сопровождала одновременно и цель, и пущенную по ней ракету; зоной ее обзора была вся верхняя полусфера. Для передачи команд на борт противоракеты предназначалась станция передачи команд (СПК) с обычными зеркальными антеннами. Учитывая крайнюю напряженность циклограммы ближнего перехвата баллистических целей, весь процесс с самого начала планировался как полностью автоматизированный, с управлением от цифровых вычислительных машин.

Характерно, что, если антенные посты радаров системы располагались на неподвижных основаниях, то комплексы приемной, передающей, энергетической, связной, вычислительной и другой аппаратуры монтировались в законченном виде в контейнерах. Этот передовой подход позволял проводить автономную отладку крупных функциональных узлов системы в заводских условиях, обеспечивал простоту их транспортировки и монтажа на объекте.

Первой ракетой, разработанной для С-225, стала В-825 Петра Дмитриевича Грушина (автора ПР В-1000 экспериментальной системы «А» и А-350 системы А-35) – классическая двухступенчатая конструкция с твердотопливной первой ступенью и жидкостной – второй. Во время полета в атмосфере ракета управлялась обычными аэродинамическими рулями, вне ее – газовыми. Боевая часть – ядерная, малой мощности. Принципиальным требованием было нахождение ракеты в боевом состоянии, снаряженной и заправленной, в течение 10 лет.

Ракета делалась из титана, магния, алюминиевых сплавов. Газовые рули, которые должны были работать при температуре выше 3000° С, изготавливались из сплавов на основе вольфрама и молибдена. Противоракета имела стартовый вес 16,6 т, длину 18,5 м, диаметр по ускорителю 1,3 м. Диапазон высот применения – от 10 до 185 км, средняя скорость полета на дальность 115 км равнялась 1550 м/с.

Отработка и испытания ракеты длились 10 лет – от первого броскового пуска 27 июля 1967 года и пусков с управлением от внутреннего программного устройства, начатых в 1969-м, до первого перехвата баллистической ракеты средней дальности 29 октября 1976 года и перехвата МБР 28 июля 1977 года.

В том же году доводка В-825 была прекращена, и для этого была весьма серьезная причина.

Эта причина вводила в предкризисное состояние не одну команду противоракетчиков. Имя ей – ложные цели. Перед системой С-225 задача селекции ложных целей была поставлена в середине 1960-х годов. Тогда речь шла о легких ЛЦ, которые отстают от боевых блоков и сгорают на высотах 100 – 80 км. Этот «естественный отбор» называется атмосферной селекцией, и при состоянии техники середины 1960-х годов на какое-то другое распознавание рассчитывать не приходилось. Но времени для вычисления траектории «проявившегося» боевого блока остается уже меньше, чем в обрез. Поэтому, чтобы система С-225 жила, ей нужна была противоракета с беспрецедентными характеристиками.

К разработке ПРС-1 – такое название получила скоростная противоракета атмосферного перехвата – свердловское КБ «Новатор» в главе с Главным конструктором Львом Вениаминовичем Люльевым приступило в 1967 году. Незадолго до этого в КБ была создана ракета 3М8 для первого зенитного ракетного комплекса ПВО сухопутных войск «Круг», принятого на вооружение в 1964 году

Вообще-то скоростная – это мягко сказано. Расчеты показывали, что ракете за несколько секунд надо было разогнаться до скорости… 4 километра в секунду! (Что-то аналогичное умел делать только американский «Спринт», имеющий, по разным данным, конечную скорость от 3 до 4 км/с). Перегрузка при этом должна была достигать 300 g (140g у «Спринта»). Ладно бы только конструкция – ее элементы можно было рассчитать по имеющимся методикам и изготовить из понятных материалов, но ведь при таких ускорениях должна была работать электроника! Вот это была уже действительно «терра инкогнита».

Немало пришлось потрудиться и радистам: наведение осуществлялось командами с земли, а радиоволны хорошо экранируются плазмой, которая в таком полете образуется вокруг корпуса уже на 3-й–4-й секунде. Приемлемая геометрия расположения антенн была определена уже в ходе летных испытаний.

С помощью ЖРД так быстро разгоняться было невозможно – уже на А-350 и В-825 разработчики столкнулись с очень серьезными трудностями в части подачи жидких компонентов при больших ускорениях. Подходил только твердотпливный двигатель (РДТТ – ракетный двигатель на твердом топливе) с быстрогорящей смесью, который и был разработан в Пермском двигателестроительном КБ. Наиболее подходящим понятием для описания рабочего процесса в этом двигателе будет не «горение», а «управляемый взрыв»

По форме ракета – одноступенчатая, с отделяемой головной частью – представляла собой чистый конус, без всяких выступающих в поток частей. Ее конструкторам удалось далеко превзойти результаты «Спринта» – максимальная скорость ПРС-1 достигала 5,2 – 5,5 км/с! При таких скоростях поверхность ракеты нагревается до 2000° С, поэтому корпус защищен теплозащитным покрытием.

Повторим, ракета делалась специально для ближнего перехвата. Вопрос безопасности незащищенных объектов, военных или гражданских, не рассматривался. Существует множество целей, которые будут наверняка разрушены взрывом боеголовки мощностью, скажем, 350 кт, и наверняка не получат критических повреждений при уничтожении этой боеголовки ядерной боевой частью противоракеты мощностью несколько килотонн на расстоянии 10 км. Например, обвалованные укрытия для самолетов; или шахты баллистических ракет первого поколения, выдерживавшие избыточное давление только в 2,5 – 6 атмосфер; или танки на поле боя. Как мы помним, «Спринты» в составе системы «Сейфгард» предназначались для прикрытия хорошо защищенных в своих шахтах «Минитменов» и умеренно защищенных – насколько это возможно – собственных радаров системы ПРО.

Ракета ПРС-1 может перехватывать цели на расстояниях от 80 до 100 км и высотах от 5 до 30 км. Понятно, что при ее скорости весь боевой цикл занимает буквально единицы секунд. При этих временных ограничениях всё должно происходить предельно быстро, поэтому для управления применили газоструйные микродвигатели, «дующие» перпендикулярно продольной оси ракеты.

Такой двигатель включается через миллисекунды после подачи команды, и сразу же появляется боковая сила требуемой величины, разворачивающая корпус ПР в нужном направлении. А обычный руль? Всё равно, что он собой представляет – аэродинамическую поверхность или поворотную камеру ЖРД – в любом случае качает его рулевая машинка, электрическая либо гидравлическая. На ее электромагнитные муфты и приходит команда от усилителей системы управления. Дальше – электромагнитная постоянная, это, при характерных мощностях процессов, несколько десятков миллисекунд. Потихоньку руль или рулевая камера начинают двигаться, и вот теперь появляется желанная управляющая сила, причем она не сразу достигает максимального расчетного значения, а приближается к нему по мере поворота органа управления.

Потом руль ещё надо, подержав положенное время в отклоненном положении, вернуть обратно, иначе ракета проскочит нужное значение угловой скорости разворота. А «перпендикулярный» двигатель достаточно просто выключить – опять почти мгновенно. Помимо всего прочего, рулевую машинку, способную работать при таких ускорениях, можно поставить только разве что на пароход – очень она будет большая. Опять же, потребляемая электрическая мощность…

Из того, что можно почерпнуть в открытых источниках, следует, что ПРС-1 имеет длину порядка 10 м, диаметр более 1 м и стартовую массу порядка 10 т.

ПРС-1 долго создавалась и ещё дольше испытывалась и доводилась. Первый образец для испытаний был изготовлен в 1973 году, с 1978 года начались пуски с использованием наземных средств опытного образца системы С-225, а до первого пуска в замкнутом контуре управления дело дошло только в июле 1981 года. В апреле 1984-го был получен успешный перехват реальной баллистической цели: на дальности 40 км отклонение составило 50 м, что обеспечивало надежное поражение.

На этом испытания ПРС-1 со средствами системы С-225 были прекращены, а ракета была передана в состав системы А-135.

Когда мы говорим о совместных испытаниях противоракет со средствами системы С-225, речь идет об испытательном комплексе системы С-225 на Балхашском полигоне, называвшемся «Азов». Аппаратура первого опытного образца С-225, развернутая в составе «Азова», начала отрабатываться в 1971 году. Параллельно с автономными испытаниями ракеты В-825 шли проводки баллистических целей радиосредствами системы. Цели запускались с Капустина Яра, это были ракеты средней дальности, поэтому, как и при испытаниях системы «А», на них применялись доразгонные ускорители – чтобы скорость ГЧ соответствовала межконтинентальной. Со временем эти испытания стали взаимовыгодным сотрудничеством, так как «баллистические» ракетчики стали регулярно пользоваться информацией от С-225 при отработке ее злейшего врага – ложных целей, которыми они стали оснащать свои боеголовки.

Им это так понравилось, что второй комплект радиотехнических средств системы С-225 решено было развернуть на Камчатке, куда падали при испытательных пусках головные части межконтинентальных ракет. Этот комплект изготавливался по технической документации улучшенного, по сравнению с первым опытным образцом, варианта С-225. В частности, фазированными стали и приемная, и передающая антенны (у первого опытного – только приемная), увеличилась производительность вычислительных средств.

А в интересах самой системы С-225 этот усовершенствованный вариант был смонтирован в составе комплекса «Азов» в середине 1970-х и с 1977 года сменил там своего предшественника – первый опытный образец. В 1982 году были закончены его совместные с заказчиком испытания, и в 1985-м он был передан для обеспечения испытаний баллистических ракет.

Вот эти два комплекта, камчатский и балхашский, я имел в виду, когда говорил о том, что радиотехнические средства С-225 стали использоваться в качестве полигонной инфраструктуры в интересах «смежников».

Итак, «наземка» системы С-225 стала прибором для испытаний других систем. Сверхскоростная противоракета ПРС-1 вошла в состав системы А-135. Ракета В-825 «никуда не пошла» – в А-35 и ее модернизациях она не пригодилась, так как имела некую промежуточную дальность перехвата между А-350 и ПРС-1. С другой стороны, радиосредства А-35 не могли ею управлять, а «родная» С-225 никогда не была развернута в боевой конфигурации.

В целом же судьбу С-225 решил Договор по ПРО 1972 года: в середине 1970-х у нас была система А-35 вокруг Москву и «Аргунь» – полигонный комплекс «второго поколения» А-35 – на Балхаше. А Договор разрешал иметь только два района противоракетной обороны… Однако мы сильно забежали вперед. Вернемся в 1964 год.

И ВСЁ-ТАКИ А-35

Проект «Таран» был остановлен, зато Григорию Васильевичу Кисунько было приказано форсировать работы по системе А-35.

Принятие одностанционного метода наведения привело к резкому сокращению минимально необходимого состава А-35 для московской зоны. Изменилось содержание термина «стрельбовой комплекс». Теперь он включал лишь один РКЦ и 2 РКИ, размещённых компактно – ведь триангуляция была больше не нужна, и на каждую цель было достаточно одного РКЦ. Стартовая позиция такого стрельбового комплекса содержала 8 противоракет, что позволяло выполнить два залпа по схеме: две ракеты на парную цель (ГЧ и последняя ступень), ещё две в «горячем резерве», на случай, если не сработает какая-то из основных. Если после окончания боевого цикла появляется ещё цель, для нее есть вторая четверка противоракет.

То есть один стрельбовой комплекс новой конфигурации выполнял работу четырех старых. Неудивительно, что у военных и гражданских руководителей перестало перехватывать дух при упоминании об А-35. К тому же количество радиолокационных узлов системы дальнего обнаружения АО-35 сократили с восьми до четырех, оставив на каждом по два «Дуная» вместо трех по прежнему проекту.

Правда, денег потом всё равно не хватало для выполнения очередного утвержденного объема работ. Ни денег, ни производственного потенциала, ни строительных мощностей…

Всё это приводило к переносам сроков ввода объектов А-35, распределению их строительства по «очередям». А тем временем приходили всё новые «вводные». Американцы переносили всё большую часть своих боеголовок в непроницаемые пучины океана, по коим их носители могли подобраться очень близко к морским границам Союза. Ложные цели становились всё совершеннее и разнообразнее, их количество росло по мере миниатюризации высокотехнологичных термоядерных зарядов. Боевые блоки многозарядных ракет, сначала просто выпадавшие «пучком» после сброса обтекателя (ГЧ рассеивающего типа), стали уметь прицеливаться каждый в свою конкретную цель (РГЧ ИН, или МИРВ), а затем ещё и маневрировать при этом (МАРВ). Да и число их возросло от трех на «Минитмен»-3 до 14 на «Трайденте». Великобритания, а потом и Франция, тоже ставили на свои «Резолюшны» и «Редутабли» многозарядные ракеты. Появилась новая опасность – низколетящие крылатые ракеты, малозаметные, высокоточные, дешевые. Картер склонил европейцев к размещёнию у них «Першингов»-2 и «Томагавков» наземного базирования. Китай настолько перестал быть «братом навек», что информацию о его вооруженных силах стали печатать в «Зарубежном военном обозрении» – в те социалистические времена с друзьями так не поступали.

Поэтому создание противоракетной обороны столицы превратилось у нас в непрерывный эволюционный процесс модернизации системы, десятилетиями державшей ее в неких промежуточных состояниях. Правда, эти промежуточные состояния стояли на боевом дежурстве, представляя собой хотя и ограниченный, но всё же реальный боевой оборонный потенциал…

Одностанционный метод наведения ещё раз подтвердил неизбежность применения ядерной боевой части противоракеты, поэтому последняя должна была обладать значительно более высокими характеристиками, чем испытанная в системе «А» ракета В-1000 – хотя бы потому, что сбивать надо было на высоте никак не менее 50 км, а не 25 – 30 км, как В-1000. Далее, в перечень мишеней для новой противоракеты – она получила «заводское» название А-350Ж – были введены ракеты с настильными траекториями, идущими под углом 15 – 20° к горизонту. Такую цель, чтобы соблюсти минимум высоты в 50 км, надо было сбивать очень далеко от пусковой установки. Кроме того, требовалось обеспечить возможность перенацеливания ракеты в полете по результатам работы алгоритма селекции ложных целей.

Испытания ракеты в штатной комплектации начались в сентябре 1967 года. Это была большая двухступенчатая машина – длина 17,9 м, диаметр корпуса 2,6 м, стартовый вес 32 т. Первая ступень представляла собой связку из четырех твердотопливных двигателей, вторая имела ампулизированный ЖРД на традиционных для советского ракетостроения гептиле и азотном тетраоксиде. Максимальная дальность и высота перехвата составляли, как и было задано, 350 км. Максимальная скорость ракеты порядка 2 км/с, мощность боевой части 2 – 3 Мт. Ракета хранилась в транспортно-пусковом контейнере и запускалась из него. Запуск происходил при одном из двух фиксированных положений ТПК по углу места – 60 или 78° градусов, – по азимуту обеспечивалось почти круговое наведение.

В первую очередь системы А-35 включили четыре стартовые позиции (каждая объединяет два стрельбовых комплекса, то есть имеет в своем составе 16 противоракет), два радиолокационных узла, в Кубинке и Чехове, основной и запасной командные пункты и систему передачи данных (СПД А-35).

Для создания последней было решено перейти от радиоролейных линий связи к кабельным. Акцентируя внимание на живучести в условиях естественных и преднамеренных повреждений, разработчики заложили в СПД отказоустойчивую топографию: узлы-потребители информации объединялись системой из внешнего и внутреннего колец и радиальных секторных связей между ними. Данные могли дойти к каждому потребителю разными путями; кроме того, были предусмотрены резервы и централизованная дистанционная система контроля для их оперативного подключения.

Первую очередь А-35 предполагалось ввести в эксплуатацию в 1967 году, но реально к этому сроку были завершены лишь монтаж и настройка полигонного комплекса «Алдан» в Сарышагане.

Как мы уже видели, в проекте системы А-35 образца 1964 года было очень много нововведений по сравнению с экспериментальной системой «А». Поэтому создание нового полигонного комплекса было очевидной разумной необходимостью.

Для целеуказания была построена РЛС «Дунай-3УП» – полигонный вариант «Дуная-3». Испытания «Алдана» завершились в ноябре 1969 года залповыми пусками противоракет по парным целям. Далее пошли отработки по боевым частям ракет средней дальности Р-12 и Р-14 с доразгонными блоками. После 1971 года наряду с противоракетой А-350Ж стали пускать ее модификацию А-350Р, система управления которой была доработана для перехвата в условиях «ослепляющего» высотного ядерного взрыва, делающего невозможными прием команд управления с земли.

С 1970 года по 1977-й на «Алдане» тренировались расчеты боевых стрельбовых комплексов А-35. Здесь они могли производить реальные пуски, чего, понятно, нельзя было делать в Подмосковье. Потом, до 1987 года, стреляли только во время оперативно-тактических учений. В 1990 году, ввиду окончательного физического устаревания техники, комплекс «Алдан» был демонтирован.

Тем временем работы вокруг Москвы продвигались очень трудно. Постройка четырех стартовых позиций, на каждой из которых находилось по два стрельбовых комплекса, названных «Енисей», шла с большим или меньшим отставанием по срокам. А тут ещё в США велись испытания МБР «Минитмен»-3 с разделяющейся головной частью, и анализ показывал, что даже все восемь «Енисеев» не в состоянии отразить нападение одного многозарядного «Минитмена»-3, оснащенного к тому же ложными целями.

Кисунько несколько усовершенствовал свой стрельбовой комплекс, после чего он получил название «Тобол». Было решено, что из восьми запланированных в первой очереди стрельбовых комплексов три будут завершены как «Енисей», а остальные станут «Тоболами». И тем не менее было ясно, что создаваемая А-35 не сможет работать по современным МБР и ракетам подводных лодок. С другой стороны, наработано было очень много и, что не менее важно, очень много было затрачено. Новые решения приходили в голову не только американским ракетчикам, но и нашим «антиракетчикам»; имелась возможность модернизации системы А-35 в будущем, либо постройки новой системы с задействованием элементов А-35. Назревало крупное организационное решение.

Такое решение было принято в Постановлении ЦК и Совмина от 10 июня 1971 года. Речь в нем шла о завершении строительства и проведении госиспытаний «первой очереди системы А-35 сокращенного состава». Восемь стрельбовых комплексов «второй волны» исключались, из восьми оставленных (в составе четырех стартовых позиций) три должны были быть «Енисеями», а пять – «Тоболами». Число узлов дальнего радиолокационного обнаружения было урезано с четырех до двух.

Реально в декабре 1974 года в опытную эксплуатацию была передана сокращенная система следующего состава: один (вместо двух) главный командно-вычислительный центр, один (вместо двух) узел дальнего РЛО, четыре стартовых позиции (при передаче войскам их назвали отдельными противоракетными центрами – ОПРЦ) с восемью стрельбовыми комплексами (три «Енисея» и пять «Тоболов») – всего 64 ракеты А-350, – система передачи данных, техническая база.

Эта система в самом лучшем случае могла отразить два восьмиракетных залпа моноблочных МБР. Но практически вряд ли можно было ожидать такого «самого лучшего случая».

31 декабря 1974 года министр радиопромышленности предложил Главкому ПВО прекратить работы по развитию системы А-35.

Это не значит, что разработчики средств ПВО признали окончательное поражения. Задолго до 1974 года они начали проектировать технику следующего поколения и такое предложение было внесено для того, чтобы перестать расходовать силы и средства на расширение системы вчерашнего дня, направив их на более перспективные разработки.

Не следует считать, что объекты А-35 только напрасно загромоздили Подмосковье. Речь не только о политическом значении системы – а без неё о чем можно было бы заключать Договор по ПРО 1972 года, который в течение 30 лет был одним из ключевых элементов мирового стратегического равновесия?

Есть, как минимум, ещё один резон.

Вот, например, сейчас Россия продает предпоследний авианосец. А последний оставляет себе – для того, чтобы не потерять возможность готовить кадры для палубной авиации, чтобы было на чём отрабатывать опытные образцы новой техники и оборудования. А когда будут средства (и если этого будет требовать статус страны и её военная доктрина), можно будет с открытыми глазами строить новые авианосцы.

Так и А-35. На ней создавалось то ядро войск противоракетной обороны, которое потом поддерживалось на модернизированной А-35М, эксплуатировало то, что было создано в рамках А-135. Благодаря тому, что от А-35 не отказались насовсем, у нас есть организации, способные заниматься новыми разработками в этой тематике.

Теперь, когда Россия поняла, что братания с Западом не будет, когда начались какие-то «шевеления» по части реанимации стратегического потенциала – что бы мы делали теперь в области ПРО без этого наследия системы А-35?